Гуманитарные науки

Печатать страницу
ЭТИМОЛОГИЯ (от греч. «истина» и «понятие, учение»), 1) раздел лингвистики, изучающий происхождение слов; 2) любая гипотеза о происхождении того или иного конкретного слова (реже – иной языковой единицы, например суффикса или идиоматического выражения). В этом последнем понимании различаются «ближняя этимология» – выявление затемнившихся с течением времени словообразовательных связей некоторого слова с другими словами того же языка – и «дальняя этимология» – выявление связей слова за пределами рассматриваемого языка.

Слова любого естественного языка могут быть – в соответствии с их происхождением – разделены на следующие группы:

1) исконные слова, т.е. слова, унаследованные от языка-предка (наиболее многочисленная группа);

2) слова, образованные при помощи существующих (или ранее существовавших) в языке словообразовательных средств;

3) слова, заимствованные из других языков;

4) искусственно созданные слова (группа, представленная не во всех языках);

5) слова, возникшие в результате различных «языковых ошибок».

Слова, которые в данном языке являются исконными, в языке-предке могли принадлежать к любой из вышеперечисленных групп. Для всякого слова, которое в данном языке является производным, можно указать, от какого слова и с помощью каких словообразовательных средств оно образовано.

Так, русское слово запятая, буквально «закрытая, замкнутая», с исторической точки зрения представляет собой причастие от глагола с приставкой за- и корнем пин-/пн-/пя- (ср. запинка, запнуться, препятствие); чередование в корне здесь такое же, как, например, в корне мин-/мн-/мя- (заминка, мнет, мятый). Слово лягушка, буквально «с большими ногами» – производное с суффиксом -ушк- (ср. хохотушка, вертушка, квакушка) от корня ляг- (ср. лягаться, ляжка) и т.д.

Предположение о производности слова должно быть обосновано. Так, если предполагается, что слово произведено при помощи некоторого аффикса, необходимо подтвердить примерами, что такой аффикс в данном языке существует (или существовал) и может (мог) образовывать производные слова с таким значением. Например, выдвинутая в Этимологическом словаре русского языка М.Фасмера гипотеза о том, что русское слово кувалда образовано от глагола валить, не выдерживает такой проверки: в русском языке нет отглагольных существительных ни с приставкой ку-, ни с суффиксом -д-. Безусловно, данный критерий не является абсолютным, поскольку в любом языке, имеющем аффиксы, могут быть уникальные словообразовательные морфемы (ср. такие примеры, как приставка ба- в слове бахвалиться или суффикс -с- в слове плакса), но они встречаются редко, и их постулирование снижает вероятность того, что этимология верна. Для слова кувалда более предпочтительной, хотя также не лишенной трудностей, представляется этимология, рассматривающая это слово как заимствование из польского kowadło «наковальня».

Многие аффиксы имеют ограничения на тип основ, к которым они могут присоединяться. Постулируемое образование не должно нарушать этих ограничений. Оно не должно также нарушать имеющихся в языке правил чередований звуков. Так, в современном русском языке слова делить и доля осознаются как однокоренные (ср. велеть воля). Однако е в слове делить восходит к , а чередование ~ *о в славянских языках невозможно. В действительности делить родственно нем. Teil «часть», а доля – литовск. dalìs «часть, доля».

Если в исследуемом языке имеются акцентные характеристики, способные изменяться при словообразовании, то правила их изменения тоже необходимо учитывать. Аномальное поведение ударения или тона (как и аномальное чередование) заметно снижает надежность предлагаемой этимологии.

Всякое производное слово имеет значение, производное от значения мотивирующего слова. Если же семантическая мотивировка не может быть установлена на материале данного языка, особую ценность приобретают семантические параллели из других языков, в первую очередь близкородственных данному и/или контактировавших с ним.

Так, например, выглядящее неожиданным предположение о связи древнетюркского «море» с др.-тюрк. «небо, бог» (чередование z ~ r в древнетюркском возможно, ср. sämiz «жирный, тучный» – sämri- «жиреть, полнеть») надежно подтверждается семантической параллелью из монгольских языков, интенсивно контактировавших с тюркскими и, возможно, родственных им, ср. письменно-монг. dalai «море» и «великий, вселенский, верховный».

Опасно приводить в качестве обоснования семантических изменений цепочки, основанные на чистом умозрении: помыслить себе можно едва ли не любую семантическую эволюцию, ср., например, следующее обоснование перехода от значения «варить» к значению «год»: «варить» > «делать пригодным для еды» > «делать спелым» > «созревать» > «созревание плодов» > «время созревания плодов» > «осень» > «год». Однако такого рода цепочки, какими бы правдоподобными они ни казались, ни в коей мере не могут служить аргументом в пользу той или иной этимологической гипотезы.

Любой язык контактирует с другими языками, и в процессе контактов в него проникают заимствования (исключения типа исландского языка, сознательно препятствующего проникновению иноязычных элементов, встречаются редко). С максимальной легкостью заимствуется «терминология» – обозначения тех реалий, которые раньше не были известны, – но возможны заимствования и в любых других слоях лексики.

Предполагать, что некоторое слово является заимствованием, можно в том случае, если оно имеет структуру, не характерную для исконных слов данного языка (или обнаруживает нерегулярные соответствия со словами близкородственных языков, что делает невозможным реконструкцию праформы), но для того, чтобы такое предположение строго доказать, необходимо соблюдение целого ряда условий:

1. Должны быть свидетельства того, что язык, из которого пришло рассматриваемое слово, контактировал (или мог контактировать) с данным. Эти свидетельства могут быть как историко-географическими (языки распространены или были распространены в близкорасположенных ареалах, и между этими ареалами не было природных препятствий), так и лингвистическими (при контактах заимствований обычно бывает достаточно много).

Если предполагаемое заимствование изолированно, гипотеза обречена оставаться недоказуемой: так, ацтекское слово теотль «бог» очень похоже на греческое [тхеос] с тем же значением, однако никаких данных о контактах между античной Грецией и Южной Америкой до настоящего времени не получено.

2. Рассматриваемые слова должны иметь семантическое сходство: хотя бы в каких-то употреблениях слово языка-источника должно иметь то значение, в котором оно было заимствовано в исследуемый язык. В противном случае соответствующая гипотеза едва ли может быть убедительно обоснована. Так, весьма сомнительной следует признать широко известную этимологию, возводящую общеслав. *slonъ «слон» к тюркскому aslan «лев»: столь вопиющее невежество славян в отношении животных, обитающих на юге Евразии, кажется все же невероятным.

3. В рассматриваемых словах должны наблюдаться регулярные фонетические соответствия: при интенсивных контактах всегда возникают правила пересчета с «иностранного» языка на родной, и, таким образом, звуки «иностранного» языка получают в заимствующем языке регулярное (независимое от значения слов, хотя, возможно, распределенное по позициям) отражение. Отсутствие регулярности фонетических соответствий возможно либо в том случае, когда заимствований мало (с единичными объектами и обращение будет индивидуальное, а не системное), либо в том случае, когда заимствования относятся к разным хронологическим пластам (или разным диалектам). Предположения о беспорядочном «искажении» слов при заимствовании в общем случае неверны.

4. Слово, для которого предполагается заимствованный характер, не должно нарушать принятых в языке правил грамматической адаптации заимствований: если, например, известно, что все бесспорные заимствования в данном языке склоняются по классу 1, а рассматриваемое слово – по классу 2, это снижает правдоподобность этимологии. Слово, изменяющееся по непродуктивной модели, заимствованным, скорее всего, не является (хотя возможны и исключения – в основном при заимствовании из близкородственных языков; так, некоторые из русских «разносклоняемых» существительных на -мябремя, время, пламя – заимствованы из церковнославянского языка).

Особенно сложный случай представляют заимствования из вымершего бесписьменного языка, поскольку в этом случае источник заимствования в принципе недоступен наблюдению.

Если таких слов немного, то доказать их неисконность достаточно трудно. Веским аргументом здесь может служить наличие слова в нескольких языках одного ареала, не являющихся близкими родственниками. Так, например, заимствованным в праславянском, прагерманском и прабалтийском языках, по-видимому, является слово «серебро»: ср. др.-рус. , н.-луж. slobro, лит. sidãbras, лтш. sidrabs, др.-прусск. (вин. п.) sirablan, гот. silubr, англ. silver, нем. Silber. Это слово похоже на заимствование сразу по нескольким параметрам. Во-первых, оно имеет нехарактерную для исконных непроизводных индоевропейских слов структуру: двусложный корень с группой «смычный + сонорный» на конце. При этом ни в германском, ни в балтийском, ни в славянском (ни в праиндоевропейском) нет таких морфем, из которых оно могло бы быть произведено. Во-вторых, это слово обнаруживает нерегулярные фонетические соответствия как между германским, балтийским и славянским, так и внутри каждой из групп: неясно качество второго согласного, вокализм второго слога. В других индоевропейских (как, впрочем, и неиндоевропейских) языках слово подобной фонетической структуры, имеющее значение «серебро» (или сходное с ним), неизвестно. Поскольку ареалы распространения германских, балтийских и славянских языков соседствуют, резонно предположить, что слово «серебро» проникло в них из некоторого языка, который был распространен в том же ареале, но к настоящему времени вымер, не оставив потомков. Не исключена возможность, что это был даже не один язык, а несколько близкородственных.

Если контакты с вымершим бесписьменным языком были достаточно интенсивными и в исследуемый язык проникло много заимствований, можно наблюдать их системные отличия как от исконной лексики, так и от других пластов заимствований. Так, в шумерском языке выделяется так называемый «банановый субстрат»: группа слов, главным образом имен собственных, которые имеют отличающуюся от обычной шумерской лексики структуру C1V1C2V2C2V2 (типа banana, отсюда и название «банановый субстрат»), ср., например: Zababa, Bunene (имена богов). К какой семье относился язык, из которого пришли в шумерский эти слова, неизвестно: языков, в которых было бы достаточно много таких слов, пока не обнаружено.

В некоторых случаях системные факторы позволяют реконструировать незасвидетельствованный источник заимствования. Так, например, слово хорей «острый шест, которым погоняют оленей» с очевидностью не является в русском языке исконным: оно непроизводно, отсутствует в других индоевропейских языках и называет предмет из той области деятельности, которой русские никогда не занимались. В языках северных оленеводческих народов, с которыми контактировали русские, в точности такого (т.е. именно с таким фонетическим обликом и именно с таким значением) слова нет. Поэтому, например, в Этимологическом словаре русского языка в качестве источника русского слова приводится ненецкое har «острие; нож», что неубедительно как фонетически (откуда в русском «лишнее» -ей?), так и семантически (зачем в качестве «шеста» заимствовать «нож»?). Между тем похожие слова (значащие именно «острый шест, которым погоняют оленей») есть в других северно-самодийских языках – энецком (korio, тундровый диалект) и нганасанском (). Этим словам должно было бы соответствовать ненецкое *xăr"ej. Очень вероятно, что именно из этого (утраченного в современном ненецком) слова и было заимствовано русское хорей: контакты русских с ненцами хорошо документированы, и многие термины, связанные с оленеводством, такие, как неблюй «олененок, не достигший года» или малица «рубаха из оленьей шкуры мехом внутрь», проникли в русский именно из ненецкого языка.

Некоторые слова, заимствуясь из языка в язык, проделывают довольно длинный путь. Например, народно-латинское слово potus «горшок» добралось через германские языки (ср. сев.-нем. Pott) до прибалтийско-финских (ср. финск. pata «горшок»). С юго-востока до прибалтийско-финских языков дошло – почти не изменившись! – древнеиндийское слово tomara «метательное копье, дротик» (ср. вепсское tomar «тупоконечная стрела»). Такие слова иногда называют «бродячими» (нем. Wanderwörter).

Заимствования могут проникать из языка в язык не только через устную речь, но и из книг. Для книжных заимствований в целом характерна бóльшая семантическая и фонетическая близость к оригиналу, чем для устных, однако и в них могут встречаться ошибки, в том числе очень серьезные: например, французское слово zénith «зенит» (попавшее и в русский язык) заимствовано из арабского zemth: m в рукописи было принято за ni.

Иногда заимствованные слова врезультате переосмысления приобретают вторичное («ошибочное», с точки зрения этимологии) морфологическое членение. Наиболее известный русский пример такого слова – зонтик. Заимствованное из голландского zonnedek «верхняя палуба; тент от солнца на верхней палубе», оно переосмыслилось как имеющее уменьшительный суффикс -ик, и впоследствии возникла форма без суффикса – зонт. Не менее известный пример из английского языка – hamburger «гамбургский [пирожок]» (собственно, булка с котлетой внутри). В этом слове англичане увидели английское ham «ветчина», и подобного сорта булки с другой начинкой получили такие названия, как cheeseburger (с сыром) и fishburger (с рыбой). Отметим, что, как и во многих других случаях народной этимологии, здесь можно видеть смысловые «нестыковки»: абсолютно необъяснимо, почему название булки с КОТЛЕТОЙ должно быть произведено от ВЕТЧИНЫ (вообще, такого рода немотивированные семантические отклонения – довольно веский аргумент в пользу того, что рассматриваемое слово подверглось народно-этимологическим преобразованиям).

При обратном словообразовании в заимствованиях могут появляться фонемы, аномальным образом отличающиеся от тех, что были в языке-источнике. Например, русское слово фляга представляет собой заимствование (через польское flaszka) из немецкого Flasche «бутылка». Уникальное соответствие русского г немецкому sch [ш] возникло следующим образом: в слове фляшка был выделен уменьшительный суффикс -к-, далее фляшка была воспринята как фляжка (как [ш] перед глухим согласным произносится не только «исконное» ш, но и «исконное» ж), т.е. уменьшительная форма от *фляга. Явление, при котором та или иная фонема воспринимается – вопреки этимологии – как результат некоего чередования, называется гиперкоррекцией. Еще один пример подобной гиперкоррекции – русское слово юбка, заимствованное (вероятно, через польское и немецкое посредство) из французского jupe: появление в корне этого слова звука б (ср. юбочка) исторически незакономерно.

Немалые трудности для этимолога представляют искусственно созданные слова, такие, как рус. стушеваться, созданное Ф.М.Достоевским, или английское lilliputian «лилипут, очень маленький человечек», придуманное Дж.Свифтом. Особенно велика доля искусственно созданных слов в венгерском языке: в конце 18 – начале 19 вв. в Венгрии был период «обновления языка», когда было создано много новых слов – частью путем обратного словообразования (pír «румянец» < piros «румяный»), частью с элементами переосмысления. Многие из таких слов имеют корни финноугорского происхождения, но с нарушениями регулярных фонетических соответствий (например, долгого гласного в pír быть не должно). Другие, как, например, слово lég «воздух», придуманное в качестве замены словосочетания «небо», не имеют прототипов за пределами венгерского языка.

Поиски в других языках слов, родственных искусственно созданным лексемам, заведомо обречены на неудачу, но при отсутствии точных данных о том, кем и когда было придумано то или иное слово, доказать его искусственность не всегда возможно: так, и значение, и форма русского слова итог не оставляют сомнений в том, что оно представляет собой искусственное образование, построенное на основе выражения и того (хотя авторство этого слова неизвестно), тогда как вышеприведенное венгерское lég «воздух» производит впечатление «нормального» непроизводного существительного.

Особую группу производных слов, находящуюся на стыке «нормального» внутриязыкового словообразования, заимствований и искусственных лексем, составляют так называемые кальки – слова, полученные поморфемным переводом слов другого языка (см. КАЛЬКА). Как правило, такие слова относятся к сфере терминологии и вводятся в язык специалистами (ср. русск. предмет из лат. ob-jectum букв. «брошенный вперед», сложные слова с первым компонентом благо-, передающие греческие слова с : благородный – греч. [эугенес] и т.д.), но при интенсивных языковых контактах и развитом двуязычии кальки могут возникать и «естественным путем», ср. финские названия ягод mansikka «земляника» (ср. maa «земля»), lunsikka «костяника» (ср. luu «кость») и mustikka «черника» (ср. musta «черный»): в этих названиях корни были буквально переведены с русского (точнее, древнерусского) языка, словообразовательный суффикс -ян- передан суффиксом -ns-, а суффикс -ик(а) – просто заимствован в виде -ikka.

Сравнительно редки, но играют заметную роль в изменении лексического фонда языков слова, возникшие «по ошибке» – вследствие неправильного морфологического членения, гиперкоррекций, контаминаций и т.п. Почти невероятный пример такого рода представлен в истории французского языка: латинское (из греч.) слово malacia «тишь, безветрие» было воспринято как связанное с французским mal «плохой»; поскольку же само понятие «безветрия» имеет скорее положительную окраску, возникшее «противоречие» было устранено путем замены mal на bon «хороший», что дало в итоге современное французское bonace «мертвый штиль». Английское dormouse «садовая соня» возникло из франц. dormeuse «любительница поспать» под влиянием слова mouse «мышь». В русском языке сближение слова христианин со словом крест породило форму крестьянин, которая нарушает как правила фонетической адаптации заимствований (к на месте ожидаемого х, е на месте ожидаемого и), так и правила суффиксального словообразования в русском языке и к тому же приобрела специфическое значение, не связанное с религиозной сферой.

Этимологическое исследование исконной лексики того или иного языка, согласно традиционной точке зрения, сводится к доказательству ее исконности. Таким доказательством служит предъявление слов, соответствующих данному, из языков, восходящих к тому же языку-предку, и установление реконструкции праязыкового слова, прямым продолжением которого является рассматриваемое слово. Так, этимологией русского существительного брат является указание на то, что оно восходит к общеслав. *bratrъ (ср. чешск. bratr, польск. brat, старосл. , и т.д.), в свою очередь восходящему к индоевропрейскому *bhrātēr, ср. др.-инд. bhrātar-, лат. frāter, ирл. brāthir, гот. brōþar, тох. А pracar и т.д. Однако более оправданной представляется преобладающая в работах последнего времени тенденция понимать этимологию шире – как историю слов, обязательно включающую в себя сведения о любых нестандартных (= не определяемых общими для данного языка диахроническими закономерностями) изменениях их звукового облика, словообразовательных связей и значения.

Основным источником такого рода уникальных изменений являются всё те же «языковые ошибки» – переосмысление морфемной структуры слов, гиперкоррекции, контаминации, народные этимологии и т.п. – в данном случае приводящие не к возникновению новых лексических единиц, а лишь к разного рода модификациям лексем, существовавших и ранее. Так, форма мн.ч. опята, в настоящее время практически вытеснившая более старую форму опенки, – следствие ослабления словообразовательной связи слова опенок со словом пень и включения его в ряд существительных с суффиксом -енок (ср. теленок телята, поваренок поварята и т.д.). Древнерусское , первоначально связанное с ведать, в современном языке соотносится с глаголом видеть (что отражено и в его теперешнем написании – свидетель). Древнерусское слово моровии и название королевства Моравия под воздействием одного и того же слова мурава (трава-мурава) приобрели вид муравей, Муравия (ср. выражение «страна Муравия» в народных сказаниях). Просторечная форма сыроега представляет собой результат осмысления существительного сыроежка не как сложного слова с корнями сыр- «сырой» и ед- «есть» и суффиксом -к-, а как уменьшительной формы (с суффиксом -к- и стандартным чередованием г/ж, ср. дорогадорожка) от слова, имеющего корень сыроег-. Из лексем, закрепившихся в литературном языке, отметим еще слово подоплека (первоначально «подкладка крестьянской рубахи») – исторически производное от плечо. Звук ч в слове плечо восходит не к *k, а к , ср. старосл. , польск. plece; возможно, это слово родственно ирландскому leithe «лопатка» ().

Следует, однако, отметить, что едва ли не большинство нерегулярных звуковых преобразований не имеет никакого удовлетворительного объяснения (часто встречающиеся ссылки на мотивы табу, как правило, не могут быть ни доказаны, ни опровергнуты и в любом случае не позволяют определить, почему изменение оказалось именно таким, а не иным) – ср. такие примеры, как общеслав. «гнездо» (на основании данных других индоевропейских языков – ср. лат. nídum, англ. nest и т.д. – ожидалась бы форма *nьzdo), польск. pchla «блоха» из общеслав. *blъxa, русск. слюна из общеслав. *slina (ср. болг. слина, чешск. slina и т.д.), франц. fromage «сыр» (вместо *formage) из народнолатинского *formaticus, русск. колодец из древнерусск. колодязь (ср. прил. колодезный), ладонь из древнерусск. долонь и мн. др., – и хотя для некоторых из них такие объяснения, возможно, еще будут найдены, роль всякого рода случайных «сбоев» ни в коем случае нельзя недооценивать.

Следствием подобных процессов являются нарушения регулярных фонетических соответствий между родственными языками. Так, в сербохорватском языке соответствием русскому глаголу решить является дриjèшити «решить; отвязать» с аномальным д- в начале. Вероятно, это д- появилось в результате переосмысления структуры приставочного глагола раз-д-риjèшити (< *раз-риjешити), в котором *зр (в полном соответствии с фонетическими законами) дало здр. Звук ы в русском слове крыло соответствует и других славянских языков (ср. ст.-слав. , чешск. krídlo и т.д.); не исключено, что эта нерегулярность возникла в результате сближения слова крыло с глаголом крыть, однако, например, такое же нерегулярное -ры- из -ри- в слове корысть (ср. ст.-слав. , чешск. koríst «добыча») не допускает подобного объяснения.

При отсутствии многочисленных и надежных письменных источников доказать контаминацию или другую подобного рода «языковую ошибку» в большинстве случаев очень трудно.

Примеры существенных (и зачастую весьма неожиданных) сдвигов значения, пережитых теми или иными словами, также весьма многочисленны, ср. такие примеры, как польск. cma «ночная бабочка» при общеслав. *tьma «тьма», русск. пошлый «банальный; малопристойный» при древнерусск. «старинный, обыкновенный», сугубый «специальный, особый» (ср. сугубая осторожность) при древнерусск. «сложенный вдвое»; упомянем еще такой курьезный случай, как польск. zapomniec «забыть» – zapamietac «запомнить» при русск. запомнить «запомнить» – запамятовать «забыть». Широко известен пример полного изменения значения и употребления глагола довлеть: древнерусск. довлеть чему-л. «быть достаточным» (одного корня с довольный) – современное довлеть над чем-л. «тяготеть» (ср. над ним довлеет боязнь ошибиться).

При этимологическом анализе часто оказывается, что для одного и того же слова можно предложить несколько примерно равновероятных этимологий. Если одна из имеющихся этимологий ближняя, а другая дальняя, то – при прочих равных условиях! – предпочтение должно отдаваться ближней этимологии: вероятность того, что слово окажется связанным с другими словами того же языка, выше, чем вероятность его полной изолированности.

Так, например, этимология, связывающая упомянутое выше древнетюркское «небо, бог» со словом «море», представляется более удачной, чем гипотеза, согласно которой это слово представляет собой заимствование – через ряд неустановленных языков-посредников – из шумерского dingir «небо».

Встречаются и еще более сложные случаи. Так, согласно одной из гипотез, славянское слово *toporъ «топор» произведено от глагола *teti (1 л. ед.ч. ) «бить» (утраченного в современном русском, но сохранившегося в большинстве других славянских языков), согласно другой – заимствовано из некоторого иранского языка (ср. нов.-перс. teber «топор»). Обе этимологии имеют и достоинства, и недостатки. Первая из них хотя и является ближней и вполне удачна с формальной и семантической точки зрения (чередование е/о в корне обычно для отглагольных существительных), но требует выделения в рассматриваемом слове чрезвычайно редкого суффикса -ор. Вторая предполагает нормальное развитие как смысла, так и формы, но конкретный источник заимствования остается неясным. Таким образом, предпочесть какую-либо одну из этих этимологий затруднительно.

Этимологического исследования требуют не только отдельные слова, но и устойчивые сочетания слов – во многих случаях их происхождение отнюдь не является очевидным. Так, например, выражение строить куры не имеет никакого отношения к соответствующей домашней птице (как могло бы показаться на первый взгляд): оно представляет собой неполный перевод французской идиомы faire la cour «ухаживать, волочиться за кем-либо».

Выражение разделать под орех пришло из профессионального жаргона краснодеревщиков, в котором оно значило «придать мебели внешнее сходство с изготовленной из благородного орехового дерева», а в современном русском языке под влиянием другого значения глагола разделать (ср. разделать мясо) приобрело смысл «нанести значительный (физический или моральный) ущерб».

Значительно чаще, чем отдельные лексемы, устойчивые выражения возникают в результате (сознательных или случайных) контаминаций: ср., например, мне глубоко плевать на что-л. из мне глубоко безразлично что-л. и мне плевать на что-л.

Многие фразеологизмы пока не имеют надежных этимологий. Таково, например, выражение врет как сивый мерин. Среди гипотез о его происхождении стоит упомянуть две, которые предполагают перестройку из: (1) прет, как сивый мерин и (2) врет, как Сиверс-Меринг (где Сиверс-Меринг – якобы фамилия русского офицера, известного своей любовью к вранью). Однако обе эти гипотезы плохо согласуются с фактом существования не менее известного выражения бред сивой кобылы. Не более ясна и этимология словосочетания взять на цугундер. Высказывались гипотезы, что цугундер восходит к немецкому (1) zu Hunden «к собакам», (2) zu hundert «к ста (палочным ударам)», (3) zugrunde (zugrunde gehen «гибнуть», zugrunde richten «погубить, разрушить»), но ни одна из них не объясняет структуру русского выражения.

Несмотря на некоторые недостатки (обусловленные как колоссальным объемом материала, так и тем, что речь идет о книге, вышедшей полвека назад), наиболее полным, подробным и авторитетным источником по этимологии русских (и древнерусских) слов является Этимологический словарь русского языка М.Фасмера, изданный в 1950–1958 в Гейдельберге по-немецки и впоследствии переведенный на русский язык.

ЛИТЕРАТУРА

Пизани В. Этимология. История – проблемы – метод. М., 1956
Этимологические исследования по русскому языку, вып. 1. М., 1960 (издание продолжается)
Мартынов В.В. Славяно-германское лексическое взаимодействие древнейшей поры (к проблеме прародины славян). Минск, 1963
Этимология 1963–. М., 1963 (издание продолжается)
Этимологический словарь славянских языков (под ред. О.Н. Трубачева), тт. 1–15. М., 1974–1988
Фасмер М. Этимологический словарь русского языка, тт. 1–4. М., 1986
Дыбо А.В. Семантическая реконструкция в алтайской этимологии. Соматические термины (плечевой пояс). М., 1996
Аникин А.Е. Этимологический словарь русских диалектов Сибири. Заимствования из уральских, алтайских и палеоазиатских языков. Новосибирск, 1997
Хелимский Е.А. Компаративистика. Уралистика: Лекции и статьи. М., 2000
Бурлак С.А., Старостин С.А. Введение в лингвистическую компаративистику. М., 2001

Также вы можете:

Поиск по алфавиту: